СТАТЬИ И ИНТЕРВЬЮ


В НАЧАЛО РАЗДЕЛА
ЖЕРТВА КУРОРТА

Воланд


Тот, кто смотрит телевизор, знает его как графа Монте-Кристо и Господина Оформителя. Тот, кто ходит в театр, знает смысл его фразы: «брать зал за глотку». Виктор Авилов берет зал за глотку — и этим все сказано.


У него удивительное лицо. Словно божество с острова Пасхи, вытесанное из твердого камня. Лицо каторжника или викинга.
Сижу в кафе Театра на Юго-Западе. «Подождите: его пока стригут, это быстро». Забавно — неужели обкорнают? Ведь когда-то давно Авилов уже подстригся коротко. Друг и соратник Сергей Белякович выступил в роли цирюльника. А главный режиссер Валерий Белякович, увидев результаты его труда, издал устный — но совершенно официальный, строжайший — приказ по театру: «Авилова без моего ведома не стричь!» Так велико было потрясение от увиденного.
Но надежды мои не оправдались. Его всего лишь уложили феном. Волосы — до плеч. Сегодня у Виктора Авилова первый выход в большой роли после очень долгого перерыва — это Горький, «На дне». Авилов играет Актера. Снова будет жить и умирать за него.
Он не делал этого семнадцать месяцев.
Он был болен.

— Месяц назад я прочла ваше короткое интервью. Вы говорили: «В театре мне сказали: "Гуляй, Витя". Как это понимать? Вас выставили за дверь, а теперь взяли обратно?
— Вы неправильно поняли. Я же очень долго лежал в больнице, и сейчас я — инвалид второй группы. А вторая группа — неработающая, то есть по закону театр просто не имеет права держать меня в штате. Поэтому отдел кадров вынужден был отдать мне трудовую книжку на руки. Вот я и пошутил: «Гуляй, Витя, жуй опилки». Это не значит, что меня выгнали. Я теперь работаю на договоре. Хотя вообще-то не имею права работать нигде.
— Я хочу задать вопрос, который может не понравиться. Про вашу болезнь.
— Ну и че?
Он смотрит исподлобья. Напряженно? Нет, вроде миролюбиво. Это значит — зеленый свет.
— Ваш главреж, Валерий Белякович, сказал одному журналисту такую фразу: «Сейчас вот — трагедия с Авиловым. Он заболел туберкулезом, который подхватил неизвестно где». Вы можете сказать, где же все-таки вы его подхватили? Ведь достаточно редкая болезнь для наших дней.
— Редкая?! Здрасьте! Да это беда всей России! Я лежал в Центре борьбы с туберкулезом в Сокольниках, а там-то информация более чем подробная. Так вот: клиники сейчас битком забиты больными туберкулезом. На сегодняшний день это довольно серьезная проблема в стране. Последние несколько лет эта болезнь всколыхнулась очень здорово.
— А вы поняли, как заразились?
— Это болезнь, которая сначала совершенно незаметна, она очень долго развивается, прежде чем выйти наружу. Так что установить, когда и от кого ты схватил эту чертову палочку Коха, практически невозможно. А где? Я могу сказать где: в автобусе, в троллейбусе, в метро. В любом помещении! Бывает, что человек носит эту палочку, а она у него не проявляется. Но других уже заражает.
— Как вы приняли известие, что больны? Что это было для вас: отчаяние, шок, депрессия?
— Ничего для меня это не было. Я не впал ни в какую депрессию и совершенно не испугался. Как насморк. Я испугался не больше, чем насморка.
— Вы лукавите. Как для певца самое страшное — потерять голос, наверняка так же для актера — потерять сцену.
— А я ничего не потерял. Я же говорю: я вообще к любой болезни отношусь спокойно, у меня натура такая. Ну, заболел. Ну, поболею и выздоровею — да и все.
— Как вы прожили эти семнадцать месяцев?
— Хорошо! (Он смеется, как подросток. Отрывисто, басисто и наивно. Такой большой человек, а смеется, как мальчишка!) Может, это прозвучит парадоксально, но мне даже понравилось в больнице лежать. Я там девять месяцев провел — как раз родить можно. Первое время, пока эта палка Коха была опасна, меня не выпускали совсем. Я четыре месяца каждое утро лежал под капельницей — плюс таблетки всякие кушал. Процедуры принимал, уколы в попу. Потом, когда анализы показали, что эта гадость — палка — у меня убита, я совершенно официально, с разрешения врача, каждую пятницу после утреннего обхода ехал домой. И выходные проводил дома. А в понедельник рано утром мне нужно было быть в палате.
— В больнице время тянется раза в три дольше, наверное?
— Когда лежишь там долго, уже складывается коллектив, ребята все свои. А туда ведь все попадают надолго: уж если положили, то на полгода, на год. За больницей — большой сад, там теннисный стол стоит, летом можно играть в домино, в шахматы. Телевизор есть, книги мне привозили постоянно. Я перечитал их дикое количество. Даже девчонки — поклонницы нашего театра — приезжали навещать. И кормежка там прекрасная была. Ну, в общем, курорт! Я там очень хорошо отдохнул.
— И что, не было голода по сцене?
— Не-а. Честно скажу, что за двадцать с лишним лет работы я сильно устал. Причем усталость эта не «одноразовая», а накопившаяся годами. Может, не очень хорошо так говорить — но, наверное, даже вовремя мне Господь послал такой «отдых». Я набрался сил — и моральных, и творческих.
— Когда человек выпадает из привычного ритма жизни и оказывается в изоляции, ему частенько мысли всякие в голову приходят — переосмысления, откровения и все такое. Вы что-то открыли для себя?
— Да. Театр-дом, театр-съемки — это один пласт жизни, в котором я существовал. А там — совсем другая жизнь, все по-другому. Я увидел, что совсем рядом существует нечто иное, но мы этого не видим. А я — увидел.
— Что это — другое?
— Много смертей увидел. Очень много. До этого за все свои 46 лет я не видел их столько, сколько там — за девять месяцев. Туберкулез — не такая опасная болезнь, туберкулезники не мрут. Они до 90 лет кряхтят. Но с нами в одном отделении лежали больные туберкулезным менингитом. Вот это — действительно страшная болезнь! Я день, два, месяц с кем-то общаюсь, а потом бац — и нет его. Я, может, два часа назад с ним разговаривал, а он — уже... восковой.
— К смерти можно привыкнуть?
— Можно. Если побольше с ней общаться, то привыкнешь.
— А вас не начали посещать мысли о смерти?
— Кто-то из великих сказал: «Помни о смерти всегда» — «Memento mori». Я о смерти и до того часто думал, так что больница не была для меня каким-то стимулятором в этом смысле.
— А не было такого...
— Не было! (Хохочет на свой подростковый, угловатый манер.)
— А я уверена, что было. Люди так устроены, что они боятся. Все боятся.
— Все эти раздумья о смерти бывают у меня абсолютно разными. То ли от настроения зависит, то ли от чего еще. В какой-то момент думаешь о ней с ужасом, на другой день — с легкостью, а то и с благоговением, а то и с желанием — скорей бы уж она приходила.
— Но не об этом я хотела спросить. Люди боятся не только смерти — люди боятся болезни. От вас не стали шарахаться — знакомые, может, даже близкие?
— Не все, но я видел — да, некоторые.
— Боялись близко подойти?
— Ага.
— За руку поздороваться?
— Ага.
— И как вы это воспринимали?
— Честно говоря, когда я первый раз увидел это шараханье от меня — я был так удивлен, так странно мне стало! Потом я призадумался. И вывел для себя, что это делают люди определенного склада. Нормальные люди не шарахаются. Тем более, я же говорю, что самое страшное — это сама палочка. Если она во мне уже давно убита, то я абсолютно не опасен.
— Но сколько людям объясняют про тот же СПИД, что не передается он бытовым путем. А все равно инфицированных ВИЧ и травят, и с работы выгоняют.
— Да, здесь примерно то же самое. Это еще с древних времен идет: прокаженный, изгой. Слава богу, не для всех. Но есть такая прослоечка людей, для которых — да.
— Вы сохраняли отношения с этой «прослоечкой»?
— Понимаешь, Кать, когда я все понял про этих людей, они для меня словно сами себе на лоб клеймо поставили. Они мною теперь заклеймены. Я знаю, что это за люди, — это фуфло. И они не стоят моего общения. Как у Владимира Семеновича: я себе уже все доказал.
— Такая ситуация, наверное, очень хорошо разделяет настоящих людей вокруг тебя и ненастоящих.
— Да. И в этом смысле тоже можно сказать, что мне повезло. У меня появилась лакмусовая бумажка для человека. Он подает мне руку, а у него ноги трясутся. (И снова хохочет!)
— Когда вас «на волю» выпустили, небось, рвались скорей за работу?
— Нет. Да и не мог я рваться. Потому что доходил быстрым шагом до остановки и уже задыхался. Подумал сначала: елки-палки, да у меня не лечится этот мой... Даже доктору сказал, что у меня, наверное, не все прошло. А он мне объяснил: «Не волнуйся — не в том дело. Столько времени твои мышцы не имели нагрузки! Они отвыкли от физической деятельности. Вот начнешь побольше двигаться — и все восстановится». И действительно. Как только я вернулся «на гражданку», пришлось много бегать по Москве, и постепенно мои мышцы окрепли. Сейчас я в полном порядке. Запросто могу до метро бегом добежать.
(И он в который раз достает из пачки новую сигарету.)
— Вам курить разве не запретили?
— Курить запрещают вообще-то всем. Курить вредно. Конечно, надо по идее бросить. Но я попробовал — и такая маета начинается, еще хуже. Я же курю сорок лет! Начал — гад — очень рано. Все рассказывают про первую сигарету — как было плохо, как тошнило. У меня все было наоборот. Прямо с первого раза мне это так понравилось! А было мне тогда шесть лет, с семи я уже курил. Не дай бог мамка с отцом прочтут (хохоток) — хотя поздно уже меня ремнем охаживать. Перед четвертым классом бросил, а потом опять начал. И, кстати, начал с сигарет «Монте-Кристо».
— А то, что театрального образования у вас нету и на сцену вы попали прямо из-за баранки, — это правда?
(Брови домиком — вот-вот заплачет.)
— Не-ету! Не досталось. Вместо того чтобы протирать штаны за партой, я эти пять лет играл на сцене. Меня притащил сюда Серега Белякович, одноклассник мой, — он младший брат Романыча (режиссера Валерия Беляковича). И я тогда действительно шофером работал. Только часто почему-то путают и пишут, что я был таксистом. Иногда пишут — дальнобойщиком. Сроду не был! Я ездил на грузовике, возил песок на стройки столицы. И после работы — играл в театре. А если выходил в ночную смену, то подъезжал к театру, ставил машину, играл спектакль — и ехал дальше.
— У вас потрясающая внешность! Сложно найти человека, который был бы на вас похож.
— Был такой человек, и что самое интересное — актер. В каком-то фильме я его увидел, но титры прозевал. Я был поражен: ну вылитый я! Только у меня вон нос сломан — надо будет его поправить.
— Кто ж вам его сломал? В драке?
— Да уж и не помню. Давно это было. Я тут и падал несколько раз: вот, на подбородке, — совсем свежак. Вот еще свежак. (Показывает шрамы на лице.) А это — под носом — старое, от ножа. Вот еще на руке — от ножа. (Глубокий шрам ниже кисти.) Сухожилие неправильно срослось.
— Облик воина!
— С черненькими дрались, с черненькими — с кем сегодня воюют. Но сейчас их там меньше, а контингент наших войск — намного больше по количеству. А у нас возле пивбара «Ракушка» все было наоборот: их — человек пятнадцать, а нас — трое.
— В детстве у вас не было «комплекса некрасивого мальчика»?
— Был, ага. Мне с детства на девчонок не везло — рыжий, никому не нужный. И дразнили меня «рыжим». Не то чтоб я сильно переживал, но немножко, конечно, задевало, немножко скребло. А потом как-то само собой скрести перестало. Мне все это стало до лампочки.
— Сейчас женщинам нравится ваша внешность?
— Не знаю. Как в фильме каком-то: «Бабы меня любят». Мне многие говорят: на скандинава похож. А по-моему — совсем не похож. Был я в Финляндии — я там белая ворона. Такого цвета волос, как у меня, нет в Финляндии. И таких морд — тоже нету. Они все больше на мышей похожи. А я сначала был просто огненно-рыжий. Потом, когда из армии вернулся, «Блондораном» баловался — осветлялся. И цвет волос начал меняться: он стал русый, а потом — уже пшеничный, краснота вся ушла.
— Вы женаты?
— Ага, третий раз. Бог любит троицу. (Весело.)
— Я так понимаю, человек вы увлекающийся?
(Он резко мрачнеет, делает первую паузу и отвечает глухо.)
— Да.
— Ваша вторая жена по-прежнему работает здесь же в театре?
(Оживляется.)
— Конечно! Галочка. Скоро она придет.
— Вы умеете сохранить хорошие отношения после расставания?
— Я — умею.
— А женщины ваши?
(Тут он делает вторую паузу. Она перетекает в третью, четвертую, а он все молчит. И наконец — словно выдавливает из себя.)
— Жалко ее...
— Почему?
— Потому что я — сволочь. Поганая. Вот почему. Двоих девчонок, двоих дочек бросить и уйти. Уйти от святого человека — от Гальки. Свинья!
(Он чеканит слова ровным, негромким голосом, но это больше похоже на рычание зверя. И смотрит куда-то внутрь себя.)
— Сколько лет дочкам?
— Старшей — девятнадцать, она уже работает. Младшей — пятнадцать. Заканчивает школу.
— Раз все-таки ушел — значит, так и должно было быть? Значит, иначе не мог?
— Легче всего на это все свалить. Вот я сейчас возьму топор, вон ему в голову вмочу и скажу: значит, так должно было быть. Этой фразой можно все оправдать. Неправильная фраза. Ушел сдуру. Не от большого ума я это сделал.
— Вы не спрашивали себя: может, болезнь — это мне наказание за что-то?
— Нет, особо не задумывался. Хотя, наверное, иногда и сквозила такая мысль влегкую. Может, и наказание — не знаю. Я в свое время сильно увлекался всей этой экстрасенсорикой, мистикой. Я знаю: да, это существует. И если в это серьезно влезать и очень активно этим заниматься, ты сможешь сильно воздействовать на людей.
— Про вас говорят, что вы чуть ли не экстрасенс-целитель.
— Лечил я людей руками — было дело. От разных болезней. Вдруг мне откуда-то сверху тюкнуло по голове нечто, и мне очень захотелось все это постичь. Но в те времена такие вещи преследовали и запрещали. Я начал искать контакты, и меня познакомили с эктрасенсом Владимиром Герцогом. Он научил меня основам, самым элементарным вещам — как делать пассы, как снимать боль. Я прочитал много литературы, дошел до определенного уровня. Но я не претендую на истину в последней инстанции.
— Вы верите, что роль отдает актеру часть своей энергетики?
— Конечно!
— Часто проводят параллели: мол, Шукшин умер, сыграв смерть в «Калине красной».
— Ой, а сколько я смертей играл — это же кошмар! Если попытаться посчитать — Ланцелот, Гамлет, Мольер, Эскориал, Калигула, — вот уже пять. Одного только Мольера я играл 19 лет — и все эти годы на сцене умирал. Знаешь, у меня же была клиническая смерть! Меня вскрывали в Германии, во время гастролей, — язва желудка. И я два раза умер, правда, не зная об этом. Я умер уже под наркозом, на операционном столе. Первый раз хирург «запустил» меня вот так (две ладони в кулак — и удар). А когда во второй раз сердце встало, уже электрошок был на мази.
— А язва такая острая — с чего? Вы пили много, или питались плохо, или и то, и другое?
— И то, и другое. И третье, и четвертое. Все пороки, которые запрещены человеку, — все мои были.
— А сейчас как?
— Сейчас я немножко успокоился. На данный момент я совершенно отказался от всего, что содержит хоть какой-то алкоголь. Даже пива не пью.
— Из каких соображений? Пора о здоровье подумать?
— Из одного соображения. Это можно крупными буквами написать: хватит! Сколько можно?!
— Как в анекдоте: «Не могу больше»?
— Нет, почему? Я могу. Просто — хватит.
— Вы когда-нибудь задумывались, что по голливудским меркам ваша актерская судьба — это американская мечта в чистом виде? Был шофером — стал звездой.
— Я заметил, что вот ты и многие люди вокруг считают: «Ах, какая судьба! Вот это да!» А я все это воспринимаю совершенно спокойно. Какая к черту звезда! Я езжу в общественном транспорте. У меня есть шляпа — американская, с полями: спасибо другу Димке, он мне ее подарил. Надвину ее на глаза поглубже — и пол-лица, считай, не видно. А если голову еще наклонить — то вообще никто не узнает. И в каких-то ситуациях она меня выручает — особенно после того, как «Монте-Кристо» в очередной раз покажут.
— Вот вы Воланда играете. Наверное, это единственный Воланд — блондин.
— А я, кстати, Воланд — не блондин. Я в спектакле не смотрюсь блондином — там у меня совершенно другой имидж. Я весь зализан гелем, лаком, и сзади — хвост. Волосы под гелем темнеют, цвета моего совершенно нет. Остается только эта вот жуткая морда. Там у меня вот такой Воланд...
Он наклоняется, забирает руками назад волосы, резко поднимает лицо. И — глаза в глаза, в упор, не мигая. Я каменею. Я никогда не видала таких преображений. Жаль, у меня нет камеры — только диктофон. Передо мной — другой человек. Да человек ли?
Сложно описать, что таится под этими светлыми прядями. Потому что это — шок. Это череп Мефистофеля. Глаза ясновидящего. Лицо марсианина. И оно потрясающе красиво.
Теперь я понимаю, почему Белякович запретил его стричь.

Екатерина ПРЯННИК.
«Московский Комсомолец», 18.11.2000.
Фото из архива Театра на Юго-Западе.


КРАТКАЯ БИОГРАФИЯ | РОЛИ | ПРЕССА | НАЧАЛО — СТУДИЯ | ПАМЯТИ ВИКТОРА АВИЛОВА | ГЛАВНАЯ | ФОТОГАЛЕРЕЯ | ВИДЕО | ГОСТЕВАЯ | ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ