СТАТЬИ И ИНТЕРВЬЮ


В НАЧАЛО РАЗДЕЛА
ПОКА ВСЕ ДОМА

С отцом (конец 50-х)

С отцом (конец 50-х)

Новобранец Авилов (1972)

Новобранец Авилов (1972)

Рыбалка

Рыбалка

Кубыркина и Бояркина

Дарья Бояркина —
Виктор Авилов
Аграфена Кубыркина —
Сергей Белякович

Воланд

Воланд

Мольер

Мольер


ОТРЫВКИ ИЗ ПЕРЕДАЧИ НА ТЕЛЕКАНАЛЕ «ОРТ»

(РАСШИФРОВКА)

— Доброе утро! Вас приветствует программа «Пока все дома», которую сегодня у себя привечает актер Виктор Авилов.

Денно и нощно работая в своем родном театре «На Юго-Западе», Виктор Авилов при этом ухитряется иметь еще множество работ на стороне. В смысле, в кино.

— Сколько картин ты украсил?
— Я попытался посчитать…
— Скромный такой вопрос (посмеивается)!
— (улыбаясь). Украсил я или изуродовал, вот, где-то, м-м, где-то под сорок.
— Под сорок?
— Да.
— Почти годовая производительность «Мосфильма».
— (смеется). Почти, да...
— Ну вот!
— Бывшего!
— Из них какие на память приходят первыми?
— Ну, я думаю, что это нормальный процент, как у любого актера. Обычно, наверное, из десятка — одна-две картины становятся довольно известными и популярными, а девять-восемь картин остаются почему-то неизвестными. У меня, вот из тех, что я снимался, самые известные, которые народ узнает, и даже ко мне на улице когда подходят, именно об этих фильмах говорят, — это «Господин оформитель», «Граф Монте-Кристо», Мордаунт — «Двадцать лет спустя», и некоторые вспоминают фильм, — я считаю, очень хороший фильм! — «Смиренное кладбище».
«Кладбище» — повесть обалденная Сережи Каледина, она — крутая вещь! И фильм хороший очень! Саша Итыгилов его снял. Очень серьезная работа такая, и добротный такой фильм, (сжав кулак, утвердительно кивает) крепкий!
— Витя, а здорово кино отвлекает от театра? Все-таки, время...
— Ну, как оно… Оно не отвлекает… Это… Это же элементарная такая вещь. Я же, в принципе, участвую, наверное, менее чем в половине нашего театрального репертуара. Если у нас там тридцать семь, что ли, спектаклей в репертуаре, то я участвую, может быть, в пятнадцати, в шестнадцати.
— А дней в неделе — семь. Пятнадцать-шестнадцать — это две недели непрерывного показа. То есть, куда? Так особо не уедешь.

И при этом у Виктора Авилова полно выходных дней! Можно даже сказать, сплошные выходные дни, так как он постоянно выходит, либо на съемочную площадку, либо на сцену, на которой остается порой по несколько часов кряду. Как, например, в спектакле «Мастер и Маргарита».

— Виктор, такой вопрос наверняка многие хотели бы задать: такая прическа экзотическая, это из-за ролей?
— (мгновенная оценка) Да. (Кивает и улыбается.)
[Когда в Театре на Юго-Западе показан был этот отрывок, актеры дружно зааплодировали — столько смыслов легким переливом интонации вместилось в это коротенькое «да»: простое согласие, шутливое «Ах вот оно что, как же я раньше не догадался» и ироническое «Ну, мужик, ты и умен...» — Прим. ред.]

— Есть люди с таким вот, знаешь (проводит рукой по невидимой плоскости перед лицом)… Лицо такое — даже, вот, второй раз увидишь — и не вспомнишь. А у меня такая… (Гримасничает и улыбается.) Вот!
— Значит, стопроцентная узнаваемость. Любой человек, который где-то видел, силится вспомнить. Такое бывает? Когда человек пытается вспомнить, где. Не вспоминает, что видел на экране или на сцене, а думает, что где-то в жизни пересекались?
— Да, да! Бывало у меня такое, кстати!
— И чего?
— (изображает мучения человека, вспоминающего, где он видел Виктора). «Слушай, где я тебя видел, а?»

— Сказать тебе чудовищную вещь?
— Скажи.
— (глядя прямо в объектив видеокамеры). Я не читал «Монте-Кристо»! (Отрицательно мотает головой.) Роман сам. Я вот сам себе представляю, конечно…
— Фильм-то хоть смотрел с Авиловым? Не смотрел?
— Ну, фильм, во-первых, я вынужден был смотреть, хотя бы на том же озвучании.
— А как же так, не читал? Я только что…
— А вот так вот! Не читал! (Разводит руками.) Может, когда-нибудь сподоблюсь.

— Первая кинороль нравилась? Какая была?
— «Господин оформитель».
— Ничего себе!
— Это мой…
— Это первая?
— Это мой дебют в кино был. Первая моя роль.
— Сразу понравилось?
— Я, понимаешь… Знаешь, что интересно? Я прочел сценарий (достает правой рукой левое ухо через голову) и не понял: что это вообще такое?! Что там происходит? Я ничего не понимаю! Но сниматься согласился. И… Вот странно, сценарий прочел — одно, и даже у тебя, может быть, какие-то свои представления возникают, а на пленке будет совсем другое! Это уже точно! Даже режиссер не может предвидеть!

— А вот интересно, насколько глубоко ты знаешь своих предков, которые до тебя донесли фамилию?
— Ну, во-первых, фамилию, конечно, доносили, получается, по отцовской линии.
Знаешь, Тимур, я, в общем-то, рос без отца. Потому что тогда, в те годы, в шестидесятые было, так сказать, модно «завербовываться на Северá», для того, чтобы заработать денег. И мой отец восемь лет был на Севере. Я в армию, грубо говоря, уходил без него. И вот, ну так, сейчас я… мне трудно определить, но где-то лет, может быть, с двенадцати, с тринадцати я был уже без отца. Только по письмам. Ну, и деньги он присылал, естественно! Я помню, он привез целый трехлитровый бидон красной икры, — он иногда приезжал, — и мать меня заставляла есть. «Витя, ешь икру! Это полезно! Ешь икру!» Вот с тех пор я икру есть не могу, я ее не люблю. Вот с тех пор.
— А мама чем занималась?
— Ну, работала! На заводе.
— То есть, получается, что мама — на работе, отец — на Севере, а дома — Витя.
— Да!
— То есть, до армии было детство, а потом что началось? Нет, подожди, сначала про армию, это важный момент! Любому бывшему служащему это интересно.
— Ну что, армия? (На экране — фотография Виктора в армии.) Я шофером служил.
— Что же в ней такое было, что тебя изменило, и после армии ты пришел и пошел в артисты? Что же там такое произошло?
— (прихлебывает чай, потом отрицательно мотает головой). Там ничего не произошло. И я пришел из армии, и я не пошел в артисты. Я вообще это называю… Вот мне нравится у Шекспира в «Гамлете» фраза: «Рок довершил, что Бог судил!». Я не пошел. Меня… Я просто… (Отрицательно мотает головой.) Я не собирался этого делать, это просто судьба меня…
— После армии пришел, чем занялся?
— А я все время менял. У меня две профессии. У меня одна профессия — «монтаж и наладка систем контроля автоматики», я техникум окончил. А вторая — шофер. Вот я посижу в НИИ год — не могу больше я в этом кабинете находиться! Я увольняюсь…
— Просто «поднимешь» наладку и автоматику, оставишь «поднимать» это…
— Да, можно так сказать! Год шофером — год в НИИ! Год шофером — год в НИИ! В общем, таких людей тогда называли «летун». Вот я был летуном. У меня много было сменено… Я работал в последнее время, помню, шофером, и уже параллельно, — тогда это была самодеятельность — уже я в театре занимался самодеятельностью. То есть, после работы шел на репетицию или во время работы играл спектакль. Подгонял свой «МАЗ» к театру. Зима, глушить двигатель нельзя — вода замерзнет.
— Не заведешь потом.
— «МАЗ» там тарахтит, я играю спектакль, выхожу со спектакля и на всю ночь еду песок возить. Такое бывало.

— Валерий Романович Белякович, старший брат… (смеется) младшего брата Беляковича, моего одноклассника: мы с Сережей учились в одном классе.
— Так.
— С младшим. А его старший брат, который сейчас — наш главный режиссер, он просто был одержим! Этот симптом болезни называется «театр»! Он был одержим театром! Он и сейчас одержим, и тогда! Он мечтал о театре, создать театр! Посадил как-то вечером Серегу за стол на кухне, говорит: «Серега! Слушай, я хочу сделать театр! Настоящий театр!» Он говорит: «Ну и чего?» «Ну, у тебя есть кто-нибудь из твоих ребят, знакомых?» У них, конечно, длинный был разговор, я его сейчас пересказать не могу, но я, так, схему просто рисую. Он говорит: «Ну, кто у меня знакомых… (пересчитывает по пальцам) Ну, — говорит — этот, тот…» Меня назвал. Это достаточно уже известная история. «А почему, вот, Авилов?» Серый и говорит: «А он анекдоты здорово рассказывает!»

(На экране фотография Виктора с удочкой на берегу водоема.)
Разговор мы продолжаем с Виктором Авиловым, по призванию — актером, и рыбаком — по совместительству.

— Меня можно назвать так — «лещатник».
— Справка, рыбацкая справка! Лещ — это такая «философствующая» рыба. То есть, он даже клюет особенно. Не просто поплавок топит, а поплавок притапливается, потом поднимается и ложится.
— Ну, это не всегда так, бывает, что он топит.
— Но это почерк!
— Бывает… Но вообще-то почерк, да, это лещовый почерк.
— Ну, расскажи, как там? Чтобы все представили…
— Но это…
— …Что видишь ты как рыбак, когда приходишь на рыбалку. Каждый видит свое. Один — улов, другой — свою удочку.
— Нет, ну мне, как таковой, улов… Ну, ты же понимаешь (заговорщицки улыбается ведущему)… Вот эти мгновения, когда: тык-тык, тык-тык она. (Изображает момент, когда леска начинает подергиваться.) Эть! (Изображает, как подсекает рыбу.) Есть! (Со счастливой улыбкой.) И вот это ощущение, когда она бьет тебе по руке, удочка. Вот! Вот эти вот мгновения! Когда ты ее вываживаешь. И еще могу сказать, когда ты, так сказать, привез домой трофеи, — некая гордость такая! Вот — я наловил! Ну, грубо говоря, хвалишься!
— Какие рекорды?
— Ну, у меня самое большее было, это я за одну ночь, честно, вот на этот кивок, поймал и взвесил всего рыбы 24 килограмма.
— Честно! Когда разрешено рыбнадзором…
— Пять!
— Вот! Да.
— Но…
— Честно наловил двадцать четыре. Ну…
— (очень эмоционально). Ну разве можно это бросить?! Это же невозможно бросить!
— Нет.
— От этого оторваться-то нельзя! И ты бы не оторвался! Когда идет хороший клев!
— По таким, общечеловеческим запросам от жизни, тебе в бытовом плане что нужно, чтобы ты себя чувствовал комфортно? Какая еда, какая одежда?
— Ой! Я аб-со-лютно неприхотливый, как… Как любой рыбак, турист, так сказать.
— А что нужно?
— Элементарное! Стулья, стол!
— Так.
— Я вообще… Мне нравится деревенский быт. Просто деревенский русский быт! Когда все срублено своими руками.
— Тут я могу зрителям сказать, что Виктор до съемки рассказывал о том, как у них зрительские ряды меняли в театре, а предыдущие ряды он своими руками варил. Да? Я правду говорю?
— Да, да-да, да.
— Вить, после чего в трудовой книжке появилась запись «актер»?
— Ой, а я даже не помню… Сначала, когда… Это был, по-моему, 79-й год, мне Валерий Романович предложил… Наш театр тогда считался официально — «Клуб “Гагаринец” при Гагаринском исполкоме». Вот. И там полагалось три ставки. Ну, директор клуба — Валерий Романович, инструктор — (жестами и мимикой изображая недоумение и непонимание) чего инструктировать, о чем — непонятно! — я, и уборщица.
(смеется). Отлично!
— Но одно время мы делали так: никакой уборщицы там не было, театр мыли по очереди Валерий Романович и…
— Директор и инструктор.
— Да. Да.
— Как говорится, по штатному расписанию.
— Да, по штатному расписанию. А ставку уборщицы мы делили, естественно, между собой.
— Но при этом вы…
— Но работа-то делалась!
— …Занимались искусством или нет?
— Да-да-да! Вот, первый спектакль — это «Женитьба» Гоголя, где я Кочкарева играю, а второй — «Водевиль». И мы, вот, с Серегой Беляковичем с тем же, мы играли там бабок! Которые, в общем-то, вступают в конфликт…
— Не очень представляется со стороны… Что значит?.. Вот как, как ты?..
— (оживляется, изображает бабку из «Водевиля», сутулясь, сморщив лицо, изменив голос и как бы накидывая на плечи шаль). Ну я вот играл такую худую, вот, в очках (показывает руками круглые очки на носу), такую старуху! Такую язву!
— Сибирскую!
— А Серый, он еще… Да, я здесь (показывает на свою грудь) ничего не подкладывал, только (снова гримасничает)… Сибирскую язву! (Смеется.) Вот. У меня здесь такая шаль висела (показывает воображаемую шаль на плечах). А Серега — наоборот. Ему, значит, здесь сшили вот эти вот все дела (показывает воображаемую огромную накладную грудь). Сюда все дела сшили (показывает воображаемый огромный накладной зад).
— Протезы!
— Да, протезы, но мягкие протезы! И он такой: «Э-гей!» (Лихо разворачивает плечи, говорит баском и гримасничает.) Играл такую... А я такую (снова сутулится и меленько гримасничает, изображая свой персонаж). И вот мы на таких контрастах, вот, играли спектакль, и зритель очень много там хохотал.
(На экране фотография из спектакля, изображающая обеих бабок.)
— Вить, а можешь вспомнить то, чему, собственно, отчасти, ты и обязан тем, что попал в театр? Ведь, благодаря анекдотам… Серега-то вспомнил тебя как артиста по анекдотам. Как ты их так рассказываешь, что аж в артисты взяли?
— Самый короткий анекдот. Петька сидит на рельсах. Подходит Василий Иванович: (устраиваясь со вздохом) «Эх, Петька, подвинься».
— Не зря взяли!

— Я слышал, что ты кино недолюбливаешь.
— Я его не недолюбливаю! Нет, это неправильно! Я… Вот в театре ты вышел в семь… Вот сегодня я выйду в девятнадцать ноль ноль на сцену, и со сцены я уйду, грубо говоря, в двадцать два тридцать. И никто мне не позволит раньше уйти! Если только смерть! А в кино, ну что… Это… Работа совсем другая, это даже… по сравнению с театром даже работой-то смешно называть! Ну как… Ну, сказал три фразы — «Стоп!»
— Снято!
— «Снято! Перекур! Перестановка света! Камеру сюда!»

— Вы много на гастроли ездили?
— Да-а! Мы очень много гастролировали с театром!
— В какие экзотические страны?
— Наш театр, по-моему, семь раз был в Японии.
— О! Отличный, отличный повод! Вот в Японии как, интересно, вы играете для японцев?
— Валерий Романович провел уникальный эксперимент! Он поставил совместный спектакль «Ромео и Джульетта»!
— «Совместный» — это что значит?
— С японцами!
— Это что значит?
— Сейчас, сейчас поясню. Ромео и все Монтекки — русские, Джульетта и все Капулетти — японцы. Я там до этого играл Меркуцио, друга Ромео. И когда проходила одна сцена — мы по-русски говорили, вторая сцена — мы по-русски говорили, и когда на третьей сцене я начинал говорить по-японски, вот тогда нужно было видеть лица японцев!
— Скажи что-нибудь. И вы увидите эти лица!
— Коре-ва, коре-ва, оджоу-сама обандас! Мада ёру деванай… (И далее декламирует текст роли по-японски, весьма экспрессивно. Голос при этом резко меняется, становится очень низким и горловым.) Я долго мучился! Ну не мог я запомнить эту, для меня, абракадабру! Я ее знаешь как запомнил? (Поет на мотив колыбельной «баю-баюшки-баю».) «Мада ёру деванай…» Ну, короче, вот, я положил ее на колыбельную песню …
— На музыку?
— И запомнил! За счет колыбельной мелодии! Как я до этого «дотумкался», я не знаю, но вот (разводит руками) мне это помогло!
— Вить, бывает образование, полученное где-то в учебном заведении, а бывает, как говорится, в бою. Да? Вот у тебя именно такое — на практике? Как ты чувствовал? Что тебе прибавляло опыта? Что тебя учило искусству актера?
— Каждодневное пребывание на сцене! Меня учило. А заочно научить быть актером — нельзя!
— А что значит «быть»?
— Есть фраза «остановись, мгновенье» из «Фауста». Вот те мгновения! Те мгновения… — Опять!.. Люди могут сказать: «Опя-ять банальные вещи говоришь!» — Да! Слова это банальные! Но это… Эти вот мгновения, когда… я могу… Я скажу все равно! — Вот это единение с залом, когда я… чувствую, что, вот, зал у меня здесь (указывая на грудь), я могу сейчас сделать, что он заплачет, засмеется, всё что угодно сделаю! И… есть спектакли, в которых эти мгновения постоянно присутствуют, но это конечно такие спектакли… высшего порядка. Я, например, вижу, когда, если я играю… ну, например, Воланда, если я смотрю в зал (изображает демонический взгляд в зал), я вижу, как люди так — «Ой...» (показывает, как зрители, отпрянув назад и прикрыв глаза, обмирают под его взглядом). Или например, когда я играю Мольера, когда… (Голос ему изменяет, на глазах показываются слезы.) Когда мне больно, понимаешь?! Мне больно!!! И я вижу, что у людей… (Утирает выступившие слезы.) У людей слезы текут! В зале. Они плачут! Я видел много раз, плачут люди! Вот в чем дело! Или… Ну вот у нас спектакль «Сон в летнюю ночь». Но мне кажется, с этого спектакля люди уходят… (Вытирает слезы с глаз, смущается.) Наиграл чего-то… …Уходят — у всех болят животы! От смеха! Вот ради чего!
— А ты говоришь, банальный ответ.
— (очень эмоционально). Я произношу банальные слова, но понятия-то не банальные! Это, это очень высокие понятия! Это, это божественные понятия, вообще-то! И я не понимаю, кто-то сказал, что лицедейство — это грех?! Кто-то это сказал! Я знаю, что это считается грехом! Я… Я не буду говорить грубо, хотя хотелось бы. Но я скажу мягко — он не прав! Это искусство — от Бога! Это святое искусство!

Передача «Пока все дома» на телеканале «ОРТ»,
1998 год.
Ведущий — Тимур Кизяков.

Расшифровка — Анна и Александр Ивановы.


КРАТКАЯ БИОГРАФИЯ | РОЛИ | ПРЕССА | НАЧАЛО — СТУДИЯ | ПАМЯТИ ВИКТОРА АВИЛОВА | ГЛАВНАЯ | ФОТОГАЛЕРЕЯ | ВИДЕО | ГОСТЕВАЯ | ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ