БЕСЕДА С ОЛЬГОЙ ШИРЯЕВОЙ. ЧАСТЬ 2 (31.01.1992, стр. 6)

В.А. …Мы любили повторять фразу (казенно-оптимистическим тоном): «От спектакля актера освобождает только смерть». Это была фраза, понимаешь? — А вот пришла смерть… И я не считаю, что актера должна смерть освобождать от спектакля. Вот, не знаю… А вот отменили бы мы тогда спектакль[1] — может, она сейчас была бы жива. Не слишком ли это дорого? Ну, сыграла она в том спектакле. Кто его сейчас помнит? Кому это теперь… вот сейчас надо? — а ее нет… Это лже-патриотизм.

— Конечно. Все ведь люди, по-моему, меняются.

— Есть, наверное… Конечно, есть.

— Ох, «прощаете — не прощаете»… Я, по-моему, вроде не встречал таких отпетых подлецов. Но есть же просто, всем известно… Как можно Сталина — прощать? Как можно прощать… Гитлера… такие поступки…

Ну, есть же, в принципе, понятие, всем известное… «тирания».

— Это можно сказать — «трусость», а можно это назвать и страхом. Правильно? Человек от страха что-то делает. Я раньше бы по-другому сказал, но у меня вдруг… Страх — это такое чувство, которое трудно переносить. Всем нам бывает страшно, а это значит, что мы — трусили. Это же очень близкое понятие. Ну, я вдруг стал действительно относится с лютой ненавистью к людям, которые с удовольствием заставляют других людей испытывать страх. Вот я этих людей ненавижу. Которые нарочно заставляют другого человека испытать страх. Грубо говоря, любят приставить нож к горлу. Или, имея огромную физическую силу, взять кого-нибудь так, чтобы почувствовать его страх.

Сейчас у нас многие в страхе существуют. Существуют на чужом страхе. Я бы даже сказал, наживаются на страхе, именно на страхе чужом. И я бы хотел, чтобы те, кто это делает… леденящий душу страх сами испытали… Вообще, заставлять людей испытывать страх, это всё… Потому что страх — это омерзительное чувство.

— Интеллект.

— Да, и в тех, и в других. Ну, естественно, мужчины имеют право быть пострашнее, ну а женщина должна всё-таки… (кокетливо) выглядеть. Грубо говоря, не люблю дураков. Не то что не люблю, нельзя назвать, как-то там… ненависть… Просто как-то не хочется общаться с дураком.

— Ой Господи, да политика сейчас в жизни (иронически) «каждого советского гражданина» занимает очень заметное место. Хочешь — не хочешь, она отовсюду у нас льется — густой широкою волной. Меня научили не участвовать в политических играх. Но конечно, с интересом смотрю, потому что это же всех нас касается.

Но когда же это кончится, и чем это кончится? И во что это все выльется… Я не только политику, я сейчас увязываю всю нашу ситуацию — она и политическая, и экономическая… У нас вот это всё вот так — в одном клубке. Всё ЭТО!

— Религия — дело серьезное… Но, вот как говорят, что в юности нагрешим, а к старости — пора бы о душе думать. Тоже, у меня иногда такое ощущение, что: ну, еще немного времени — надо о душе думать. А так… естественно, как можно думать о душе, не придя к религии… Не выйдет…

— Да.

— Да. Верю. По-моему, даже наверное, почему же в это не верить, когда… существуют же вокруг нас… Я не про себя говорю, но… Существует же, наверное, много примеров, когда…

— Но они же существуют. И… до самой смерти. Ну как — вечно? Это значит — до самой смерти. Бывает, что люди дружат. Я даже не говорю — мужчина с женщиной… Бывают вечно, даже до смерти дружат семьями. Мужчина с мужиком. Есть же у кого-то настоящие друзья, и всю жизнь они остаются друзьями. Есть же много семейных пар, когда, встретившись когда-то, до старости живут, любя друг друга. И как только умирает один, другой, как в этой песне: «Над землей летели лебеди…» Он не может прожить долго. Даже со здоровьем было нормально, а он просто от тоски умирает через полтора-два месяца.

Ведь это же не сказка. Существовали же такие… Ну и как же? Чего ж в это не верить…

— Конечно. Есть и другие. Но вопрос-то — верю ли.

— Да.

— В житейском.

— Да, наверное… Я не знаю, конечно, но мне кажется, — конечно, если рассуждать логически, — в творческом плане ревность… Творческая ревность. Когда ты ревнуешь, тогда тебя это должно подталкивать самого подниматься выше в творческом плане. Я думаю, что именно в творческом плане ревность — она даже более полезна, чем в житейском. В житейском плане, мужчина ревнует женщину… Опять же, мужчина же не будет ревновать женщину, которую он не любит. Или хотя бы она не была ему симпатична. А творческая ревность, конечно, она тоже может вылиться… Желательно в таком случае, чтобы она выливалась в творческое состязание: докажи, что ты не хуже… А если она начнет выливаться в построение козней каких-то, пакостей… Но мне кажется, самый лучший выход при творческой ревности — взять да и доказать, что я не хуже.

— Да, умею.

— Я вообще думаю, что с ними нужно разговаривать на равных.

— Угу. Я вдруг это увидел, я это понял — не теорию, а практически: самое лучшее — с детьми на равных разговаривать.

— В принципе, естественно.

— А-а-а. Ну как? Тут вообще… Я встречался в своей жизни с тем ребенком, с тем ребенком, с тем ребенком… Они же люди. С каждым человеком у нас совершенно разные взаимоотношения. Так же и с детьми.

— Нет, у меня нет живности. Потому что, во-первых, условия не позволяют. А во-вторых, ну что заводить живность, если мы сейчас проводим дома… Нужно было посоветоваться с женой. Согласна ли она…

— У меня вообще-то бывали. У меня собачка была. Болонка…

Вообще, они нравятся мне… В принципе, может, и хочется завести собаку. Большую такую, хорошую…

Но в этом есть печальные моменты. Животные все живут намного меньше нас. Приходит момент, представь себе, человек там за 10–15 лет свыкается, а потом… У меня был котенок, его убили. Потом я плакал… Положил его в коробочку, похоронил его…

— Опять, когда долго побудешь в одиночестве — хочется уже и компании. А когда в компании побудешь, хочется уже…

— У меня бывало так, я об этом даже мечтал: сейчас, думаю, посадили бы меня в одиночку дней на семь, и никто бы не заходил…

— Да, люблю.

— Но теперь уже, в силу того, что я привык, что он у меня трезвонит все время… Если бы он вдруг замолчал, я бы думал: что-то не то. Я бы думал, что там уже, наверное, провода отвалились, или… Что с ним делать-то?.. — «Как я себя чувствовал…»

— Нет. У меня просто ситуация немножко другая. Телефон звонит все время, потому что сейчас я уже на протяжении последних десяти лет всегда связан с большим количеством людей чисто профессионально. Поэтому мне звонят, когда я хочу и когда я не хочу.

— Да.

— Не знаю, готов ли я ее нести. Не знаю… (Пауза.) Боюсь, что не готов.

— Руководитель? Мы все исходим из того положения социального, в котором мы находимся. Я являюсь актером данного театра, и руководителем этого театра я не хочу быть.

— Это же не значит, что я захотел стать руководителем. Я захотел сделать этот фильм. Но это не значит, что я захотел стать руководителем… какого-то коллектива. Просто, если я начинаю делать этот фильм, я волей-неволей на какое-то время становлюсь руководителем. Но опять же, я… как — «руководителем»?.. Там же директор. Он — руководитель. Там много руководителей. В принципе, как такового желания я не испытываю. Но ради того, чтобы сделать кино, я вынужден стать руководителем. Но это не цель. Для меня цель — снять кино. А для того, чтобы его снять, нужно на какое-то время этим самым руководителем стать.

— (Со вздохом.) Боюсь, что нет.

— Нет, по сравнению с теми людьми, которых я встречал, которые умеют держать слово, я вообще-то, честно говоря, человек, который не может сказать… Не то, чтобы совсем, но, честно говоря, я… Сейчас я в десять должен быть дома — я же не там. Я обещал в пять позвонить, но я… Я очень часто, почти всегда, везде опаздываю… Я неправильно всегда рассчитываю время. Я знаю, что люди есть, которые: он сказал, что он сделает это и будет там-то, — значит… — есть такие люди, но я не отношусь к ним. Я буду — но я… я опоздаю.

— Нет, мне бы было интересно попробовать! Но я говорю только о том, о своей профессии, чем я владею. Я не хочу математику преподавать, в которой я ничего не понимаю.

— Да, мог бы. Мне кажется, что мог бы. Если честно сказать, у меня есть чему научиться.

— Нет, вот именно: помочь. Правильнее говорить, что нельзя учить чему-то, а вот помочь научиться этой профессии я мог бы.

— Ну, что значит «замечания»?.. Нет, я не люблю делать замечания. Просто так устроено. Опять же… А как же не сделать, если, я говорю… У нас просто так устроено, система насчет этого. Мы же после каждого спектакля идем на обсуждение. Ты знаешь, да? Там в комнату… комната отдыха… И хочешь — не хочешь, если я старший по спектаклю, я свои замечания должен сделать. Если тот — не вышел там вовремя, этот — неправильно включил свет. Если всё вовремя, какие же замечания могут быть? Замечания — это не моя прихоть. Они сами порождаются, вне зависимости от моей воли, хочу я или нет. Вдруг я это увидел — я на разборе это обязан сказать: «Володя, ты там… текст непонятно говорил»… Но, что интересно, я, когда обсуждаю, я говорю: «Ребят, я тут облажался, ради Бога извините. Тут я виноват. Теперь идем дальше. Володя, почему ты не сделал того-то? — Или: Почему ты вдруг залепил текст этот, отсебятину?..» Вот у Грини вкус на отсебятину есть… в определенной степени… свой вкус. Он иногда как влепит… Зал: ха-ха-ха!

Потом, Володя Коппалов может залепить текст именно в спектакле «Мольер». Я говорю: «Володь, у нас есть спектакль „Водевили“, который предполагает импровиз, и если он у тебя удачный, то флаг тебе в руки. Но ты, говорю, не понимаешь, что здесь этого делать нельзя. В спектакле „Мольер“ — этого никак, Володь; здесь нельзя это… Ты играешь в „Водевилях“, ну, возьми там ляпни что-нибудь… Чтобы зал покатился со смеху. Как Гриня иногда ляпает».

— Как относишься? Ну если… Какие замечания? У нас сейчас на обсуждении я не лезу в чисто творческие эмоциональные дела — как вот он сыграл этот кусок. Это — нет. У нас замечания только технического характера. Ты обязан был выйти на этот такт в музыке и к такому-то такту должен был исчезнуть. Здесь чистая техника. У нас замечания только технического рода. А когда идет творческое… У Бочи, например, не пошла слеза. Вот всё время шла слеза, а сегодня не пошла. Тут я уже не сделаю замечания. Я просто говорю (очень бережно): «Боч, сегодня как-то там немножко, да?..» Она скажет: «Н-да». Это уже не замечания. Это разный уровень. Но если, например, она не вышла и не сделала ту проходку, которую обязана, то я спрашиваю уже по-другому (строго, пристукнув кулаком по столу): «Почему ты не вышла и не прошла вот сюда?» Тогда идет более строгий спрос.

— Почему, случается. Мы здесь совершенно в одинаковых условиях находимся. Я… На «Носорогах» сидим. У меня там есть места. Я однажды там не сказал три фразы подряд. Я говорю: «Серый, представляешь?»… Ну, меня ведь тоже сбили, сперва они запутали текст, потом я влез не там из-за этого. А потом я просто взял и не стал ничего говорить. Они сами там: «Он пробежал туда! Он пробежал сюда!» — он там бегает за рядами[2]. А я сидел за столом и на них смотрел. И играл там единственную фразу: «Пьяницу нашел!» Потом они там: «Ишь ты!» А там все короткие фразы говорят: «Посмотрите, какая энергия!» — «А кошечку свою я все-таки удержала!»… Так и я: «Пьяницу нашел!»

Ну что?

— Да, нет, честно говоря, надо валить.

— У меня действительно еще кое-какие дела. Я еще рассчитывал заехать в театр, мне нужно позвонить по междугороднему телефону. Я жду звонка от парня одного… Честно говоря, в семье небольшие проблемы… Плохо в семье всё…

Встретил я женщину… Полюбил…