БЕСЕДА С ОЛЬГОЙ ШИРЯЕВОЙ. ЧАСТЬ 2 (31.01.1992, стр. 2)

В.А. …Композиционно. Конечно, он вовремя… так непонятно, кстати, — кого… Но все равно на пленке, на «кодаке» снимал… У меня по-моему даже несколько слайдов лежит цветных — вот именно этот и еще[1]. Больших, вот такого размера. Это нормальная пленка — «кодак»…

— Он хороший человек, Феликс Гилевич. Лауреат Госпремии за фильм «Рожденная революцией».

— Ну а что? Это его ремесло.

— А сейчас он завязался… Меня сейчас приглашают, он, собственно, приглашал… Вот с этим… Я забыл, как его фамилия. Вот этот — «убиванто-пострелянто»[2]. Кто это? Как его фамилия? Это известный… такой он наш мультипликатор. Сейчас стал.

— Короче. Они сейчас там нашли какие-то бешеные деньги — спонсоры — и хотят сделать по принципу «Кролика Роджера», то есть живые люди с мультяшками.

— А вот Феликс меня приглашал сняться — меня живого с мультяшками. Правда, не знаю, как это чисто технически делается. Сейчас, наверное, техника это позволяет. Я смотрел этот мультфильм — «Кролик Роджер», американский. С живыми у них там на таком уровне — если мультяшка дает в ухо человеку, он действительно летит, падает. Или наоборот — человек мультяшку бум, она — оп! Все в одном кадре, понимаешь? Видимо они что-то используют, какую-то аппаратуру специальную.

— Вот, если американцы этот мультфильм выпустили лет пять назад… Может, уже если закупили какую-то спецаппаратуру западную, то, может, уже. Дело только в том, чтобы иметь технику вот эту, которая позволяет это делать. А в конце концов, мы не глупее, я думаю.

— (Вздыхает.) Я, честно говоря, не очень знаю, вообще-то, мировую литературу. Я многих не читал. Во всяком случае… Мой любимый писатель, наверное, Достоевский. Если еще учесть, что он тоже прошел через казнь. Их же расстреливали… Или вешали. Уже зачитали… мешки же надели, веревки что ли там накинули, или эти… стрелки встали… с этими, с ружьями, зачитали приговор, в последний момент сняли. То есть он прошел через это. Он выстрадал это. Ну а потом, наверное, … (Обрыв записи.)

…Ну а потом, вся жизнь сложилась в эту Трилогию. Но это же тоже… Но вообще, у Сухово-Кобылина, не знаю, как ты… А я очень смотрю на эту вещь, когда я её читаю… — конечно, он под влиянием все-таки Гоголя, наверное, написал. Оно так и чувствуется — как бы рука учителя чувствуется, особенно в третьей части. Правда? В принципе, такая «гоголевщина» идет по духу, по настроению.

— Нет.

— А что это может быть?

— Нет, у меня было, например… Мне был интересен князь Мышкин. Мне вообще он просто… если не говорить о том, играть или не играть. Он вообще — это какой-то святой человек… Оль, мало ли на свете хороших пьес. А ведь у Достоевского нет пьес театральных…

— (Нравоучительно.) Вот! — Пахать надо.

— Что? «Идиота», да?

— Ну, вообще-то да. Ну это… Если делать того же «Идиота»… Какой из этого выйдет спектакль?

— Я знаю… Ну вот так вот. А… Ой, как же этот американский писатель, поэт-то? Белыми стихами… Фамилия… А потом, как-то все это… еще в зависимости от времени, сейчас этого хочется, а завтра того хочется. Не могу категорически сказать: этого люблю. Иногда, я вот, честно говоря, я долбал много лет эту философию всю восточную. Ну там, пытался лечить… Вроде как получается. Ну… А потом как-то, знаешь вот… Уже тяжело. Уже не влезает это все, уже наелся. Хочется просто взять простую, там, фантастику… почитать просто. Любую фантастику читаю.

— Вот именно! Вот у меня как? Я начал сниматься. Я еще, например, два года назад думал: уже предел. Уже с большей нагрузкой я не смогу. А нагрузка все увеличивается, увеличивается, увеличивается… Два года назад я ничего не делал по сравнению с тем, что сейчас на мне столько дел, что когда я говорю кому-то, что у меня сейчас это, это, это… «Как же ты будешь делать-то? Когда? Ты че? Когда? Так не делается… Невозможно». Знаешь… Вот сейчас вхожу в картину «Калигула» в полный рост по всем этим… всё, так сказать, на мне. И еще во второй картине я тоже режиссер-постановщик и исполнитель главной роли[3]. И театр. И еще там есть предложение, что я снимаюсь еще в кино, в Южную Африку нужно ехать, в Зимбабве.

— Люди говорят: «Ты не можешь это успеть. Это не бывает так». А я говорю: «Будет».

— Ну в общем-то…

— Ну я-то сейчас последовательно все и изложил. Если у меня «Калигульские», как мне обещают, павильоны станут только к ноябрю — (с энтузиазмом) я считаю, что если я где-то в феврале начну снимать «Остапа Бендера», я в августе уже… В каком августе? Сейчас два месяца съемки. Потом тонировочный… монтажно-тонировочный период, потом май… Ну и я в июле закончу картину. И сразу же начну снимать другую. (О.Ш. смеется. В.А. бормочет:) …Ну это я так рассчитал…

— Понимаешь, если съемки происходят в Москве, я могу утром вставать, выезжать на съемку. Ну, там интерьеры будем сейчас пока снимать. Работать до 17:00. В 17:00 садиться в машину, ехать в театр играть спектакль.

— Да, тяжело, я согласен. Да…

— Оль, ты вот много раз видела меня в театре. Ты видела, чтобы я когда-нибудь сачковал?

— А это даже, в любом случае, — одинакового результата никогда не будет. Это уже, так сказать… Пути Господни неисповедимы. Тут непонятно. Я тебе могу сказать, что у меня было наоборот. Мы торчали на рыбалке, я не спал ночь, весь день мы на горбу перли эти рюкзаки, ехали, добирались домой, и вечером у меня «Женитьба». И знаешь, вроде весь измотанный, ночь не спал, а вот чувствуешь вдруг: «Женитьба» вдруг взяла и пошла! И завод, и кураж — всё. А иногда не пьешь, не куришь, так сказать, сидишь дома, просто почитал. Приходишь — полон сил, а спектакль не идет. Это, так сказать, уже… программировать никак нельзя, это не зависит от степени твоей усталости или чего-то. Это уже таинства искусства.

— Я не знаю. Можно сказать: истинный профессионализм. А я считаю, вообще — это Дар Божий. Кому-то… Кто-то такого уровня актер, а кто-то — такого уровня актер. Тут что Бог дал. Один — изо дня в день играет плохо. Там Бог не дал таланта. …Называется талантом еще. Профессионализм — да. Профессионализм — в чем он заключается? Я считаю, что профессионализм заключается в том, что актер, например, вовремя приходит на спектакль, у него реквизит, который он сам себе заряжает, — всё заряжено, текст он не забывает на сцене, не путает. Дикция хорошая. Это — профессионализм. Но есть самое главное — дар Божий, актерский. Можно… Вот Леха Ванин. Он очень профессиональный человек. Он всегда текст выучит. У него всё там. (Ехидно.) Это профессионализм, да. Это профессионализм. (Вкрадчиво.) А есть в театре еще то, что дает Бог… И вот тут-то и выражается уже актерский уровень…

— Я уже влез в смежную область.

— Нет. Я тебе сразу скажу, что я очень не любил писать сочинения. Вот у нас в школе, когда нужно было писать сочинение, кто-то садился — например, на вольную тему — и сидел, и у него 5 листов! А я сяду, и вот у меня… полстраницы испишу — и я уже всё. И я уже даже не знаю, ну о чем еще писать? Еще — о чем?

— Ну тоже все так… по настроению. Тут еще знаешь, тут наверное такое, когда спектакль играем… (изображает вяканье на разные голоса) наговоришься уже. Мы, в принципе, потребность в этом, мы ее как-то чисто профессионально… реализуем, что ли. Говорить-то много приходится.

— Ну… Когда игру еще и объяснять надо… то что это за игра такая была?

Ты говоришь — игра. Я часто начинаю замечать, что главная игра — в паузе, а не во время произнесения текста. Текст, когда ты начинаешь его говорить, он начинает тебя отвлекать, грубо говоря, от головы, что ли. Сказал там: «Быть… или не быть»… Вот в это мгновение, пока я произносил — у меня ничего. А вот когда я скажу: «Быть или не быть»… То есть между — происходит игра, а во время произнесения текста — идет только пока текст. Поэтому: сказал — посмотрел — и тогда чтобы дошло… В паузе дошло. А не во время текста. Но это я, может, неудачно там — «быть или не быть», а вот смотри, как я в «Калигуле» — вот он говорит: «Просто я чувствую, как во мне просыпаются какие-то безымянные существа… — И тут делаю… паузу… — Что мне с ними делать? (Пауза, дальше бормочет.) …Вкус не крови, не лихорадки, не смерти, а всего этого вместе… (Пауза.)» — Вот тут осознание происходит… Итог бытия…

Если говорить сейчас так: называешь там… «вкус во рту»… Сначала текст произносится, а потом я играю этот «вкус» и пытаюсь, чтобы зритель тоже его почувствовал. Если я так делаю… (пауза) произнеся вот это, то до зрителя начинает доходить. А если я буду (монотонно): «Но самое ужасное это вкус во рту, не лихорадки, не смерти, а всего этого вместе, как тяжело, Цезония, становиться человеком»… — если я не сделаю паузу, не остановлюсь, то он просто пролетит, этот текст. Я начну дальше говорить, и зритель… Ну, он услышит, но… до него это туда не дойдет. Поэтому эти паузы, они самые главные. Произнес текст — пауза — и что-то сыграл. Сказал. (Пауза.) В глаза… (Пауза.) Да. (Пауза; потом, довольный, изображает звук выстрела — видимо, сразив своего зрителя наповал.)

— Ого… А, могу. Понимаешь, «Водевили» — это потогонный спектакль, а в «Калигуле» я меньше потею. Но уровень заинтересованности моей как раз больше. У меня даже были спектакли, которые мне хотелось бросить, потому что они очень физически были тяжелыми.

— «Ревизор» был. Он не весь, а именно… Там сжато было. Я, может быть, на сцене находясь сорок минут, там все время… Этот монолог вранья, там же нужно было выйти на эту пляску… У меня дыхалки просто… я задыхался. В конце концов, это же очень тяжело: бегать — и говорить, говорить, говорить, говорить… — это же такая затрата! Уже пот градом, дыхалки не хватает, и последний с лестницы разбег, прыжок — и вот так вот замереть. И не дышать. Я думал, у меня сердце остановится когда-нибудь. Я даже из этого спектакля ушел, потому что боялся, что я умру. Я просто боялся, что я умру на этом спектакле. Я боюсь, я не хочу его играть, я хочу жить. Элементарно. А было раз действительно, когда весь загон и сердце: (очень быстро) дыг-дыг-дыг-дыг… бьется, да? — А вот я лег, а Серый меня держал и говорит: «Слушай, оно у тебя, вместо того, чтобы как обычно я тебя ловлю и слышу: бум-бум-бум-бум, — оно у тебя вдруг: бум… бум… бум… Что это с тобой?» Я говорю: «Да, это верно: чувствую, что оно встает, останавливается». Не хочу. Он, спектакль, не стоит того, чтобы оно у меня встало из-за него.

— Сама понимаешь… что это естественно — актеру интереснее сыграть Гамлета или Калигулу, чем просто, если уж так говорить, Дарью Семеновну[4]. Ну что там, там же интеллектуально ничего интересного нет. Там нужно только «А-а-а!» — вот так вот что-то делать, и все. Другое дело — произносить тексты, даже, например, в «Носорогах»… Это же интереснее. Я сейчас не могу… Они примерно равные по эмоциональным затратам — и Гамлет, и Калигула, и Мольер. Просто, например, в том же «Мольере» я точно знаю, где мне чисто физически очень тяжело. Все начало провести, до сцены, где я бью этого Бутона, луплю его, разрываю на нем одежду — и после этого… Этот блок у меня — избить его, потом с ним провести ругань. Потом сцена с Бочей — уже полегче. Потом разговор с королем. Потом финал первого акта, где: «А! Вор! Вон отсюда!» — выгоняет[5], там тяжелое место у меня. И, конечно, у меня вся вторая часть второго акта — чисто физически она очень тяжелая; и сама смерть, я там не успеваю отдышаться. Я вот только: «Играть! Играть!» — выбегаю на лестницу, потом сяду, (задыхается) дышу — я просто вообще… и после этого вся эта сцена: «Играть! — они проверяются. — Спектакль задерживать нельзя… Играть! — В зале Помолись. — На сцене меня не может тронуть, не может… Вы все враги мне». Все это вот там тяжело. И потом: «Играть!» — и вот выход на самый последний фарс, когда уже нет ни сил, ничего, и эта смерть: у стены — бум. (С облегчением.) Упал. Фух. Умер.

— Наверное, это просто их личное отношение такое к спектаклю.

— Знаешь, я тебе могу сказать, что я не понимаю иногда. Я сижу в кресле, например, говорю какой-то монолог. У меня тут слеза течет. Это очень редко, но, знаешь, бывает, — и вдруг зритель что-то вспоминает, лезет, начинает шуршать целлофановым пакетом.

— Или я вот точно знаю, где еще меня выбивает очень сильно. Спектакли у нас начинаются в семь часов. Примерно ровно через час у меня происходит разговор с королем. То есть это восемь. И вот, когда он говорит, — первый разговор, он меня еще не отрекает, ничего, а он говорит: «Твердо веря, что в дальнейшем ваше творчество пойдет по правильному пути, я… Я разрешаю вам играть в вашем театре вашу пьесу „Тартюф“». Я должен сыграть удивление, благодарность, потом я должен сказать: (шепотом) «Люблю тебя, король». Но в этом месте начинают пищать электронные часы!

Ну пищали бы они на фарсе — мне б до лампочки. Или я даже в Броньке Пупкове[6], уже — он тоже примерно через час после начала — я часто начинаю говорить: «Было это, как я уже и сказал, пятого июля сорок третьего года… Мы тогда наступали…» Вдруг откуда-то: «пи-и», — я говорю: «Сколько там?».

— Но когда вот тут попадает, меня это выбивает, например.

— (Соглашаясь.) Я, конечно… (Поправляется.) Нет. Костюмер, во-первых, нет, у нас костюмы не подает, у нас не тот театр. Я прихожу, они развесили костюмы, если там чего-то нет, я кричу: «Ань, а где это?» — она: «Ой! Забыла», — я: (легко) «Ну так притащи, Господи». Чего из-за этого… (Серьезно.) Но иногда это на сцене устраивают актеры… (Перебивая себя.) Ну и опять, есть спектакли, где можно хулиганить. «Водевили» — там Гриня какую-нибудь дрянь новую ляпнет, (улыбается) ну, я еще и сам расколюсь на сцене, потом подойду, скажу: (с восхищением) «Ну, Гриня…» (Смеется.) Я ему сейчас на последней «Трилогии»[7] тоже учудил. Он мне там, где я разговариваю с Муромским, когда он говорит: «Ты вспомни старину, простую, задушевную», — в «Деле». — «Как про нее…» Дверь открываю, а там Тарелкин приходит с чашечкой кофе, для меня якобы. Я беру: «Как там про старину хорошо в стихах-то сказано? „Там, где сердце нараспашку…“» И Гриня продолжает за меня: «Наголо, как в старину», — а я тем временем… И тут вдруг я: «Ты вспомни старину, простую…» Не рассказывал я? Не рассказывал? Я беру чашку, и вдруг мне почему-то… Я думаю, а почему он мне ее пустую-то выносит? Он не может, что ли, водички туда немножко налить?

Я говорю: «Ты вспомни старину, простую, задушев… Тарелкин!» — я говорю. — «Что это ты за пойло принес?»

Он говорит: (скрипучим голосом) «Как пойло? Это кофий!»

А у нас два дня подряд были спектакли, я думаю: «Ну, гад!». Я ему на следующий день… Он выходит, я говорю: «Ты вспомни старину, простую, задушевную…» Заходит Гришечкин, я беру: «Тарелкин, ракалья, а чего, — говорю, — тут ничего нету-то? Ты что, по дороге всё выхлебал?» — И тут же отворачиваюсь и говорю: «…Как в стихах славно сказано». А Гриня обиделся на меня. Я говорю: «Там, где сердце нараспашку…» — и жду, сейчас Тарелкин продолжит. А он, гад, мне в ответ:

— Вот ты сам и продолжай!

Ну, подурачились. Здесь так можно — немножко подурачиться. (Смеется.) Серый стоит, Белякович, плывет! Ему ж там серьезно нужно.

Серый мне (серьёзно): — Наголó?

Я говорю (весело): — Наголó!

Серый опять (недоумённно): — Как это — «наголó»?

А Гриня (попадая в ритм стиха):

— Вот ты сам и продолжай…

Ну что там у нас? Мы все время уходим от вопросов куда-то…

— Я говорю, примерно, с момента, как поставили «Мольера». Мы поставили «Мольера» в восьмидесятом году, в мае месяце. Потом умер Высоцкий в августе[8]. И, грубо говоря, уже в сезон 80–81 года… где-то 81–82 год… Меня образы мои заставили задуматься. Потому что там пошли уже такие, более серьезные. Знаешь, когда мы были на первых порах молодцами-огурцами — выходили, играли «Водевили», где тоже, кстати, иногда допускали такую грубятинку… (Пренебрежительно.) Ну и отношение такое было — ну, «Водевильчики» играем… «Женитьбу» я бы, в общем-то, тоже не назвал серьезным спектаклем. Там тоже дурачимся, каламбурим. Ну, этот, дальше идет, — Чехов. (Изображает голосом что-то вроде лесника из «Беспокойного гостя».) Все эти морды. Это всё… Я тоже к этому так же несерьезно относился. А когда пошло уже серьезно… серьезные роли, — и я уже стал задумываться. Уже репертуар такой становится, — все более и более обязывающий, чтобы задуматься. Потом, после… сравни: «Водевили», «Женитьба», Чехов — это все в очень близком, одном жанре. А «Мольер» Булгакова — это уже совсем, это уже трагедия пошла. Ну плюс там… я сейчас не буду… Там уже «Дракон» у нас был. Я сначала там играл Генриха.

— (Горделиво.) Да.

— Долго[9]. Паша Куликов, он же играл Ланцелота. А я Генриха играл. И потом, когда с Пашей там скандал случился… выгнали его из театра, нужно было как-то заменять… А Ванин как раз пришел тогда из армии, и пришел к нам работать. Попросился тогда к Романычу по старой дружбе, так как они раньше у Юденича вместе играли. А у нас уже был достаточный репертуар. Он его хотел сначала на Ланцелота поставить. Но потом все-таки решил: нет. Ланцелота должен играть я, а Ванин будет Генрих.

— Чего бы я хотел добиться? Не знаю. Если чисто профессионально — что бы я еще хотел сыграть? — То я, честно говоря, так устал… Я хотел бы сейчас отдохнуть. Но отдыха не предвидится. Ну а чего добиться? Если говорить о всяких конкретных… За фильмы — (смеется) «Оскара» у американцев отниму! Отниму… По спектаклям… театр — это более такое… для души. Вот у меня очень, пожалуй, из всего есть… самое… всех моих ролей есть средоточие. Тогда, когда я стою и говорю людям: «Любите друг друга…» Финал первого акта «Дракона». Вот, мне кажется… Если я несу христианство в зал, если оно доходит, хоть чуть-чуть кого-то там задевает в зале… — ну и слава Богу, значит. Ну, тут просто пример. Есть же, в принципе, монолог Ланцелота «Эй, вы! Что-то я недоговорил…» — самые эти слова. Я тут думаю, что в этом смысле я являюсь волею сýдеб… так сказать… Бог так меня поставил говорить, нести его мысли людям. Значит, Богу так было угодно, чтобы я этим занимался. В общем, я исполняю волю Всевышнего.

— В чем?

— Профессии научить можно. Профессии. А вообще, это дар Божий. Вон, у нас сколько профессионалов выпускают каждый год всякие училища. Не только в Москве, но и Ярославское училище….

— Романыч.

— Я. (Усмехается.)

— Нет, я могу сказать. Если не быть максималистом, я могу сказать, что, например, мне, в принципе, нравятся отдельные работы отдельных актеров. А вдруг что-то мне в этих актерах не нравится. Это как у меня — есть более удачные, есть менее удачные роли. Мне что-то нравилось… Я, к сожалению, не могу говорить об актерах в смысле театра, я очень редко бываю в театрах. Но, судя по фильмам, вдруг вижу: удачная очень, такая классная работа у Калягина. В принципе, я с уважением отношусь к работе Олега Борисова. Евгений Лебедев мне нравится. Обожаю Евгения Леонова.

— А? Показывали там их спектакли. Я его уважаю за то, что он работает, он пашет. Честно работает. Честно пашет. Есть просто некоторые актеры, которые выходят на таком …таланте трудяги. Я просто видел, как играли то ли «Доходное место», то ли по Горькому что-то, там с сыном ругается… Или «Мещане»?.. Не знаю, не помню. Я просто видел, как актер пашет. Я его за это уважаю. Могу бесконечно перечислять. Что-то мне даже… именно в кино, понравилось у Олега Янковского. Их много, полно. И у актрис. У меня кумиров нет. Ну, например, я очень люблю Алису Фрейндлих как актрису. Многих актрис я… ну… люблю, — но я считаю себя не хуже их. Я не считаю, что я как актер слабее, там, еще… Пусть мне назовут сейчас любое имя. Я согласен тягаться с кем угодно. Если бы вот сейчас взял какой-то судья — давайте померяемся, хоть с американцами, давайте померяемся, посмотрим, кто актерски сможет больше выдать. Только как это определить? Одним людям просто нравится, например, манера Смоктуновского. А другим… Если говорить о «Гамлете», то одни любят Гамлета Высоцкого, а другие — Гамлета Смоктуновского. Кому что нравится. Это очень спорный вопрос. Актеров трудно сравнить — кто хуже, кто лучше. Но уже определенного уровня. Есть просто явно — сразу же видишь, что… Пожалуйста, давайте, в одном спектакле будем репетировать одну и ту же роль хоть… мне все равно… И посмотрим, на кого больше будут люди ходить. Будет… спрос билетов.

— Но хотя бы хоть как-то.

— Из театральных режиссеров я считаю, конечно, Романыча.

— У нас. Ну что — вообще? Я посмотрел «Лисистрату»[10], я уже прекрасно как профессионал вижу, что тут у него музыкальный переход, а актеры недовыполняют его задачу. Поэтому такой диссонанс режиссуры и исполнения. У нас он наиболее полно сумел воплотить свои идеи. Вернее, мы его идеи наиболее органично воплощаем. Потому что мы с ним давно. А из кино? Мне сейчас даже трудно вспомнить. Ну, я не знаю… Опять же, это… Если говорить о серьезном кинематографе, я этих Феллини, Висконти не видел многих работ… там, Бергмана… Трудно. А если говорить о немножечко о другом жанре… Я балдею, в общем-то, от американского кинематографа, насколько у них все продумано. У них продумано воздействие эмоциональное на зрителя. Я посмотрел фильм «Чужой», «Чужие» — такое напряжение. Ну это другой жанр. Ближе к фильму ужасов, что ли. Фантастика такая. На одной планете (то ли рычание, то ли шипение) такие… Не знаю… Я сейчас даже не могу вспомнить какого-нибудь фильма. Ну, «Джентльмены удачи», допустим, из наших фильмов, с удовольствием смотрю. Его, по-моему, вся страна… «Белое солнце пустыни». В общем-то, мне нравится примерно то же, что и всему народу. Когда эти фильмы появлялись, на них же был лом, просто, народу. И мне тоже. Попробовал я тогда смотреть сокуровское «Скорбное бесчувствие». Пятнадцать минут смотрел, сказал: не-е…

Я даже в свое время смотрел с удовольствием, балдел, когда мне было еще 15–16–17 лет — «Гамлет», Смоктуновский играл… Теперь я в этого Гамлета влез… внутрь, и теперь мне это не интересно, его Гамлет.

— Раньше он говорил, потому что корочки эти нужны были.

— Я не знаю, это не ко мне вопрос. Не знаю. Но мне кажется, что в те годы, когда он об этом думал, — он думал, что, конечно, нужны корки, чтобы мы могли быть труппой какой-то… Просто, если есть у него мы с корками, значит мы — труппа, мы — театр, значит, мы можем себе помещение выбить, потому что у него есть профессиональные актеры. Просто в министерствах: «А о чем вы говорите, кто у вас актеры? Этот у вас не актер, этот не актер… У вас два актера в театре[11], какое вам помещение?» Я думаю, только ради этого. Мне так кажется.

— Я, честно говоря, не знаю, как на это ответить. Конечно, если идут театралы, это хорошо. А если в первом ряду сидит (голосом Аркадия Райкина) «завмагазин, завсклад»… Мне это не нравится, потому что они идут для галочки. Это они будут шуршать пакетом. Элементарно.

— Это такая проблема сейчас… Это не наша проблема, это проблема всей страны. Мы вынуждены подлаживаться под ту ситуацию, которая у нас создается. Ну а что делать? Ну что делать? Может быть, это чисто технически надо решать. Может быть, студентам — если у них студенческий — может, какие-то контрамарки давать… Они ведь даже в проходах согласны, они на свободное местечко присядут. Ну наверное, но это уже не мое дело. Чего я буду…

— Ну, в общем-то, в какой-то степени важно. Но тут еще есть такой момент. Вот если я вижу: зажигается свет в зале иногда после «Мольера», — не всегда, — но вот прошел спектакль, и я вижу заплаканные лица девчонок, которых я, в принципе, эти лица знаю, они уже примелькались. С другой стороны, если у меня на «Мольере» я увижу заплаканное лицо завмага, мне будет тоже приятно. Это хорошо, что и его пробрало. Это будет даже вдвойне приятно. Значит, он еще не совсем потерянный человек. Вот его б победить так! Тоже ценно было б.

— Я не знаю, как сейчас на это ответить. Но, в принципе, наверное, все-таки… Вот я помню, мы поехали в Ленинград. И вдруг смотрим — приехали ребята; купили билеты на поезд, приехали… Сидят в зале, выносят нам цветы. И тут я подумал: ну, мы должны быть им благодарны за эту любовь, которую они к нам испытывают. Наверное, так. Хотя, были всякие разговоры… (Презрительно тянет.) «Вот, опять они здесь. И так…» А вот в Ленинграде как-то публика совершенно чужая, ленинградская. И вдруг я смотрю — они. Приехали! Как декабристки! За своими мужьями. И вот тогда мне вдруг стало приятно. И вот тогда я понял, что, наверное, все-таки нужно быть благодарным. Ну и почему нужно быть неблагодарным за любовь? Ведь они это… (Пренебрежительно.) Ну, «фанаты, фанатки» — (теплым голосом) но они ведь это от любви делают, а не со зла…

— Может, они иногда и мешают. Может быть… Но я просто говорил не о данном конкретном случае… За это, конечно, за это конкретно, что они мешают, я на них как бы… (пристукнул кулаком по столу). А вообще, если глобально говорить… Если нас любят — и слава Богу… (Голос как бы съежился и дрожит от холода.) Они на морозе стоят, за три часа зимой приходят, сидят… студентки… Ну как?.. Как за это их ненавидеть или не любить?.. Конечно, я их люблю… Наверное, все-таки правильнее… к этому так относиться…

— Я тебе честно скажу. Просто конкретный случай. Мы репетировали. Я еще плохо знал текст. Вдруг вошли несколько человек в зал. Я сейчас ищу, я хочу что-то найти, здесь ход — так сказать, не так сказать, еще не знаю… А они сидят, и Романыч: «Так, давайте эту сцену еще разок!» И я уже чувствую, что я сейчас что-то должен начинать и уже что-то показывать. А мне еще нечего показывать. Но они уже ждут какого-то результата. А сейчас не время, у меня еще нет результата. Я начинаю пыжиться, и от этого (с мукой) я плохо играю… И потом, это репетиция, а не игра. Я, честно, говоря… не надо. Тут муки такие. Найти текст… Забыл текст вдруг… И как-то я…