БЕСЕДА С ОЛЬГОЙ ШИРЯЕВОЙ. ЧАСТЬ 2 (31.01.1992, стр. 1)

В.А. (читает.) Театр-кабаре «Летучая мышь», театр «Школа современной пьесы»…

— Гнездниковский переулок.

— Театр «Вернисаж».

— Или некий театр МГУ. «Вальпургиева ночь, или Шаги командора». Я там не был, но говорят, что там очень неприятно слышать, когда молоденькие хорошие девчонки матом…

— Он ведь с ними даже работал.

— Можно иногда даже допустить, но это должно быть в жилу. Я сейчас вот… Романыч не переделывал, я там иногда ругаюсь… Полковник Лузлиф Харпер[1]. Там единственное, я говорю: «На хера мне сдалась эта Африка». Но это еще как-то может… Здесь можно простить. Мужики восемь лет… они с севера Амазонки приехали… Он тоже один раз, Валера[2], говорит сейчас про меня: «Он был лучшим летчиком-испытателем в стране, а эта блядь заставила его стать страховым агентом». Вот. Когда мужик здоровый, то ладно. Когда девчонки, то…

— Ну да, я тоже думаю, что когда это беспрестанно сыпят со сцены… Вот у нас раз было. Романыч — он же так матершинник, в принципе, с мужиками. Как-то мы играли «Налима»[3]. А он… кого-то там… Сейчас скажу. Он сам играл этот отрывочек, где Ванин: «Васька! Василий!.. Ну ладно. Который тут налим? Пусти руки…» Потом мы начинаем уже налима дружно ловить, уже когда Гришечкин приплыл… Мы так друг с другом между собой якобы собачимся. Громкая музыка. Мы там: «Васька, черт, уйди… Ну ты, не налезай…» — ругаемся друг с другом. (Усмехнувшись.) Но мы-то знаем, где музыка кончается, а Романыч не знает. И там музыка… Гриня делает: «Геть!» — якобы он его ухватил. И музыка кончается. Мы все (запыхавшись): «А-ха-ха-ха»… И он говорит: «Тасцу, тасцу рыбку за квост». — И вот музыка… Гриня делает «геть», мы это уже играли много раз. Мы все: «Ха». А Романыч еще по инерции в тишине: (с расстановкой) «Блядь»… Это еще было в те времена, когда этого нельзя было делать… А я так сижу: (тоном: ну-ну) «Молодец, Романыч… На весь зал как пульнул…»

— Нет.

— Если честно, то мы пытались начать с «Игроков» Гоголя.

— Оль, ну мы тогда были такие молодые и глупые, что ничего не боялись.

— (Скучным тоном.) Ну… всё это — о школе, об армии… Я думаю, Романыч всю жизнь придерживался такой репертуарной политики — и правильно: хорошая пьеса, драматургия хорошая — значит, будем ставить. Мне, например, никогда не было интересно ставить о школе, об армии. Ну как… мне кажется, это же интересней — Гоголя поставить. И играть в этом интересней. Я вот вывелся из этого спектакля… Мне интересней играть Гоголя, и даже Шукшина, чем, например, вот я играл в этом спектакле «Самозванец». Пашку я играл, друга Серегиного. Ну, не знаю… Мы начали, во-первых, с водевилей. Мы попробовали тогда… Он[4] хотел попробовать ставить «Игроков». Мы тогда ничего не умели. Мы на сцену впервые вышли. Я помню, как он сразу же заставил меня вот этот монолог сначала выучить: «Каков ход обстоятельств. Еще только утром было восемьдесят тысяч. А теперь двести тысяч. Шутка сказать — двести тысяч. Да где сейчас возьмешь двести тысяч». Я не мог это говорить. Я, вернее, говорил, — а он говорит: «Ну ты же радуешься… Ну, попробуй стулья переставлять…» В общем, не только я, там все не потянули. И тогда он решил к более такому жанру прибегнуть — взял и поставил именно только второй водевиль; он тогда первым поставил: «Беда от нежного сердца»[5]. Следующий, второй по счету спектакль, который мы, это был Чехов. А вот третий, по-моему, был «Женитьба», по счету… А потом ко второму водевилю он прибавил первый водевиль. Стал двухактный большой спектакль «Водевили», ну где-то там, примерно. Ну и потом хронометраж к этому времени, если вспомнить, — «Старый дом»[6] где-то был уже на подходе следующий… Как раз мы уже переехали сюда.

— Да. Вот я про то и вспоминаю, про востряковские репетиции. И там мы играли… «Водевиль» и «Женитьбу». То есть сюда переехали, по-моему, с «Водевилем» и «Женитьбой», и только когда нам дали это помещение, тут уже отрепетировали Чехова. И потом, я сейчас, честно, не… А, кстати, в наших программках или в этих книжечках — там точно последовательность, как они ставились, записана.

— Понимаешь, что он путает: может быть, когда мы сюда пришли, вот в это помещение, может быть, тогда у нас пристопорились эти «Водевиль» и «Женитьба», а мы начали, может быть, здесь с «Грехов» играть, потом восстановили «Женитьбу», я сейчас сам не помню. Но если говорить совершенно железно, как ставились спектакли, так вот первая попытка у нас была — «Игроков», неудачная. Мы так и не поставили. А поставили «Водевиль», «Женитьбу» и Чехова. Это три первых спектакля, я точно помню. Что за Чеховым было, я сейчас точно не могу вспомнить. Примерно, я думаю, «Старый дом»; там «Жаворонок» он с Галькой поставил, и где-то в 80-м уже «Мольера». Сначала поставили здесь спектакль, потом поставили мольеровский фарс «Лекарь поневоле» и поехали с ним кататься по Крыму. Там уже позже… «Ревизора», например, ты спрашивала… «Ревизора», извини, мы уже знаешь когда ставили? Когда Гришечкин ушел в армию уже. Я точно помню, что он ушел, а Романыч: «Будем ставить „Ревизора“», — а я даже удивился: а как же?.. Я так всегда внутри себя рассчитывал, что Хлестаков — Гриня, это его, так сказать, роль… А он взял меня заставил. Но Гришечкин пришел из армии, я ему: «Слава, пожалуйста… (С иронией.) Гениально…»

— Нет. Я как раз помню, что тогда именно он играл в каком-то ДК большом. Тогда он был очень шумный. Пошли, тогда просто посмотрели «Блоху». (Одобрительно.) Пожалуй… Тогда о нем говорили много… Я не могу сказать, что, прям, я был в восторге. Достаточно интересно. Но как… Не знаю… Интересно мне было посмотреть, но не более, типа (тянет с иронией): «Я восхищен… потрясен…».

— (С тихим ужасом.) Нет. Я на такое… Я еще, честно говоря, — в этом смысле я тяжел на подъем. Я очень редко выбираюсь в какой-либо театр.

— Я помню, тогда все говорят: «Юнона и Авось», «Юнона и Авось», «Юнона и Авось»! Так говорили, правильно? Ну, я пошел его посмотреть. Но там как-то… (С тихим отвращением.) Ой! Заранее билет достать не смог, и мне там по контрамарке… Я занял место, меня стали выгонять… Я в перерыве ушел. …А потом там еще такой народ странный: там иногда сидишь, вдруг поворачиваются и через пять рядов: «О, кого я вижу! Здравствуйте! А я у вас смотрела спектакль — а у вас лучше!» Я говорю: «Спасибо…»

— Об этом театре, по-моему, мы даже в прошлый раз вспоминали. Я тебе, по-моему, рассказал: я у них посмотрел два хороших спектакля. Это действительно… Один спектакль, который мне тогда понравился… пожалуй из всего, что я видел… это этот, еще с его первенцами — это «Две стрелы»[9]. Очень хороший был спектакль. Мне понравился. И ребята, там Газаров играл тогда еще, Мищенко, по-моему. А потом я у них посмотрел тоже неплохой спектакль «Прищучил»[10]. Тоже играл этот… Марин играл. Он там Долгоносика играл, который все время окурок у бензобака держит. Ты знаешь, о чем это? Это американская пьеса об американской школе. Там учителя, так сказать, над ребятами издеваются. Однажды он прищучил. Мотоцикл. Бензобак. А он говорит: «А я сейчас тебя прищучу! Сидеть!» И все ему выдает, что он о нем думает. Даже издевается. Ты, говорит, на карачки вставай. Он говорит: «Да я тебя!..» — «Я тебе сказал». Но самое, конечно, ужасное — парню на протяжении всей этой пьесы, правда, она не очень большая, может быть, где-то час десять, нужно курить почти все время. Он одну от другой прикуривает и курит, курит, курит… По пьесе так надо. Одуреешь — столько сигарет выкурить. Он не самого начала, но во всяком случае минут сорок он курит.

Ну и чего?..

— Плохие.

— (Категорически.) А тут пришлось.

— А тут пришлось — себя ломать, перевоспитывать…

— Знаешь, у меня так случилось, что когда театр и те роли, которые… Я сказал, что для меня где-то внутренне переломной ролью была та, когда я Мольера начал играть. И вот тут-то я начал действительно серьезно о многом думать. Начал… Взял, открыл Достоевского, «Идиота», — и прочитал. Но потом опять произошло… Знаешь, тогда экстрасенсы появились, это меня чуть-чуть подняло. Стал думать о смысле жизни, о мироздании. О мирах. О Боге. Тогда я залез в философию. Буддизм, йога, философия Веданты… Прочитал Вивекананду, Саракананду, всё это… И я бросил читать художественную литературу, я читал только вот это. Но тогда же мне попалась гениальнейшая вещь, которая, как ни странно… Знаешь, какое у меня любимое произведение? Конечно, из тех, что я читал… может быть, я еще многого не видел… «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» Ричарда Баха. Притча. Повесть-притча о Чайке. «Невыдуманному — там такой эпиграф — Чайке Джонатану Ливингстону, живущему в каждом из нас, посвящается». (Мечтательно.) Какая это вещь!.. Она небольшая — страниц, по-моему, печатных где-то сорок.

— Здесь всё уложено: и смысл жизни, и Бог, и жизнь человеческая для чего дана — всё… Просто человек… там же интересная история. Он летчик-испытатель был, и он погибал. Погиб, но остался жив. Он шел по берегу моря, и вдруг ему как будто в голову: «Чайка по имени Джонатан Ливингстон». Он пришел и написал. Что он написал! Это… Я тебе могу дать ее почитать. Она у меня есть.

— Я не понимаю, как это можно ставить. А ты ее видела в театре?

— Что же. Я думаю, так не надо рассуждать…

— Для того, чтобы сказать: «Это плохо», — это сначала надо увидеть.

— Максимализм…

— Принципиально… Нет, ну в принципе… и я, в общем-то, такой. Я могу взять и… сказать: «Да это — говно». А просто кто-нибудь скажет: «А ты видел?»

— Ну… Я иногда об этом вспоминаю, а иногда… Правильней конечно: сходи посмотри, — увидел? Да, я это видел, мне это не нравится — и никто ничего…

— Я много лет боролся, чтобы убрать это слово из нашего названия… «студия»… У нас что, студийная работа какая-то ведется? Мы пашем во все лопатки каждый день как театр. Говорю, давайте уберем это слово. Слава Богу, на стене, — ты заметила там, вывеска — слова «студия» нет.

— (Довольно усмехается.) Это моя заслуга. Я долго боролся.